Анализ аспектуальных и темпоральных форм глагола в произведениях Кирилла Туровского

Светлана Игоревна МЕРЕЧИНА

Исследование состояния категорий времени и вида в древнерусском языке XII-XIV веков представляет несомненный интерес и актуальность постольку, поскольку, несмотря на обилие работ в этой области, многие вопросы остаются открытыми. Это связано с тем, что темпоральная система в отмеченный период подвергалась значительной перестройке, а система глагольных видов находилась лишь на стадии своего становления (8: 9). В результате взаимоотношения между указанными системами глагола носили более сложный характер, чем на современном этапе. Чтобы понять и правильно проанализировать эти отношения, нужно прояснить вопросы, касающиеся генезиса глагольного вида и характеристики состояния видовой системы, степени ее развитости в древнерусском языке изучаемого периода.

При обращении к вопросу о происхождении и эволюции видов в научной литературе обнаруживается отсутствие однозначного решения по данной проблеме. Одни ученые исходят из того, что категория вида в славянском языке была полностью сформирована в праславянском языке (Мейе 2001; Силина 1987). Другие исследователи (Бунина 1959; Кузнецов 1959; Бирнбаум 1987, Маслов 1964 и др.) считают вид специфической славянской инновацией, а продолжение индоевропейского состояния видят в том, «что некоторые унаследованные морфологические категории (возможно, скорее семантико-лексические, чем грамматические) способов действия были формальной основой и в некоторой степени семантическим стимулом для возникновения и развития категории вида» (3: 132).

При всем различии в представлении языковых факторов, служащих основанием перехода к формированию категории вида, в данном случае лингвисты исходят из того, что само становление вида как самостоятельной грамматической категории происходило уже в славянских языках, что, на наш, взгляд, более соответствует действительному положению вещей.

Однако сам процесс перехода, что важно акцентировать, вполне мог допустить наличие промежуточного звена, которое выражалось в синкретизме вида и времени, уступившем в дальнейшем место последовательной дифференциации этих категорий. Данное разграничение вида и времени началось с постепенного распространения видовой семантики и осмысления первоначально вида как семантической категории, то есть категории, которая хотя и осознавалась в семантическом плане, но не была еще четко выражена в структурном отношении. Этим, с нашей точки зрения, и объясняются колебания в выборе глагольных основ в их морфологических заменах, наблюдаемые в древнерусских произведениях, относящихся как к раннему, так и более позднему времени написания.

Подобные замены глагольных форм, встречающиеся чаще всего в различных редакциях или списках того или иного текста, наглядно демонстрируют, что видовое

противопоставление глагольных форм, хотя и осознавалось в семантическом плане, не было еще четко выражено в формальном отношении.

В качестве примера можно привести произведения древнерусского проповедника Кирилла Туровского, дошедшие до нас в многочисленных списках XIII-XVI вв. Важным с исторической точки зрения представляется тот факт, что древнейшие списки текстов Кирилла Туровского являются достаточно близкими ко времени написания самих текстов. Здесь прежде всего нужно отметить список Синодальной Кормчей 1282 года, пергаменный сборник сербского извода собрания П.С.Сречковича, в котором находится отрывок «Повести о беспечномъ царh и его мудромъ совhтникh» и «Молитва во вторникъ по часахъ», а также сборник XIII века собрания Толстого, имеющий в своем составе ряд произведений святого Кирилла, таких как «Слово о расслабленномъ», «Слово о слhпцh», «Слово на Вознесение», «Слово памяти отець Никейского собора». Наличие достаточно древних списков позволяет предположить, что они в определенной степени отражают те отношения между глагольными формами, которые были им свойственны в конце XII столетия – в период их непосредственного создания. Фиксация в отмеченных списках морфологических замен в формах глагола является одной из характерных черт произведений древнерусского автора:

а убонянiю желанiе исполняеть, оусто(м) же wбиаденiе дае(т); а утробh несытость творить (2: 81) створить (1: 12, 349); егоже закон и пророци не могоша (не возмогоша) ицhлити (1: 12, 360); а языци вhровавъшая в небесное царство въведе (1: 13, 410) – (веде) (2: 5); Да аще кто от врагъ моихъ въсхощеть (хощеть) окрасти мои виноградъ, то хромець убо видить, слhпець же чюеть (1: 12, 341) и так далее.

Исходя даже из представленных разночтений, можно сказать, что процесс замещения глагольных видовых основ мог быть вызван разными причинами: выравниванием видовых основ в тексте (исполняеть, створить исполняеть, творить); влиянием той или иной временной формы, в частности форм простых прошедших времен, ассоциирующихся в поздний период с определенной видовой семантикой: аорист - с совершенным видом, имперфект - с несовершенным видом (могоша возмогоша); уточнением лексического значения самого глагола с помощью приставок (веде въведе, где префикс въ- указывает на пространственную семантику) и т. п.

В данном случае важно подчеркнуть лишь то, что независимо от того, какую цель преследовал переписчик, заменяя одну форму другою, и что повлияло на эти исправления, во всех приведенных случаях с помощью грамматических средств конкретизируется прежде всего видовая семантика глагола.

Таким образом, в древнерусском языке указанного периода глагольный вид, осознаваясь как семантическая категория, еще не получил статус грамматической категории. Только совокупность четко выраженного семантического значения и наличие конкретных морфологических средств выражения видовых значений дает право выделять глагольный вид как самостоятельную грамматическую категорию.

В результате несомненный интерес приобретает вопрос о соотношении глагольного вида и времени в период их становления и развития. Так, вследствие отмеченных причин в плане формообразования намечается и взаимодействие двух типов противопоставления глагольных основ (по виду и времени), которое обнаруживается в тех формах, где при отсутствии дифференциации основ во временном плане, закрепляется видовое различие (причастие на -лъ, презенс), и их конкуренция, отмечающаяся в тех формах, в которых привативное противопоставление основ внутри одной системы (например, в системе простых прошедших времен) затрудняло использование складывающихся видовых моделей и усложняло их формирование (8: 24-25). Именно с этой точки зрения формы простых претеритов представляют особый интерес в плане анализа соотношения категорий вида и времени.

Наиболее полно охарактеризовать отношения между формами простых прошедших времен в указанном аспекте позволяет наличие параллельных образований в данных формах. Так, в произведениях Кирилла Туровского четко выделяется группа аористов, имеющая параллели среди аористных форм, которые отличаются только одним формообразующим средством; группа имперфектов с аналогичными критериями выделения и группа аористов, имеющая параллели среди имперфектных форм, произведенных от одной и той же глагольной основы.

Первая группа аористов наиболее широко представлена в глаголах речи и движения: рече (1: 13, 417) прорече (1: 13,421) нарече (1: 13,418) прирече (1: 12, 352) – рhша (1: 13, 422) – рекоша (1: 13, 421); иде (2: 42) взиде (1: 13, 415) – изиде (1: 13, 418) – приде (1: 13, 419) проиде (1: 13, 420) въниде (1: 13, 421) *– отиде (1: 12, 341) и другие.

Фиксируются они и в глаголах, принадлежащих к другим лексико-семантическим группам: створи (1: 13, 414) твори (1: 12, 345); писа (1: 13, 414) – написа (1: 13, 423) – вписа (2: 60); полежа (1: 13, 424) возлежа (1: 13,414).

Параллельные образования имперфектов представлены глаголами разных лексико-семантических групп: лежаше (2: 37) належаху (1: 12, 356); даяше (1: 13, 414) предаяше (1: 12, 345); стояше (1: 12, 351) – предстояшеть (1: 12, 347) и другие.

Изучение данных примеров позволяет сделать вывод, что параллельные образования возникают, как правило, путем присоединения приставки к глагольной основе, что отражают не только специфику формообразования простых претеритов (в произведениях Кирилла Туровского отмечается большое количество префиксальных образований), но и приводит в ряде случаев к смене глагольного вида.

В третьей группе параллелей отмечаются следующие глагольные формы аориста и имперфекта: вhроваше (1: 13, 417) вhрова (1: 13, 413); тече (1: 13, 413) течаху (1: 13, 410); твори (1: 12, 345) – творяху (1: 13, 411); дасть (1:. 13, 417) дад#шеть (2: 45); ведоша (1: 12, 359; ведяху (1: 13, 412); вhнча (2: 57) вhнчаху (1: 12, 348); иде (2: 42) идяста (1: 13, 414); вид#ше (2: 41) – видhша (1: 13, 424); глаголаша (1: 12, 350) глаголаше (1: 13, 417); бhша (2: 39); бhаше (1: 12, 341, 348).

В некоторых случаях достаточно трудно определить формообразующую основу в имперфектных формах, которые вследствие действия различных фонетических законов могли совпасть и привести к возникновению двух соотносительных пар для одной формы аориста:

устрашаше < устрашати (2: 53); при аористе устраши (2: 45)

устрашаше < устрашити (2: 53);

ицhл#ше < ицhл#ти (2: 37); при аористе ицhли (2: с.36);

ицhл#ше < ицhлити (2: 53);

освящаше < освящати (2: 53); при аористе освяти (1: 13, с.412);

освящаше < освятити (2:53);

Таким образом, если брать за основу первые соотношения глагольных форм, то перед нами оказывается видовое противопоставление основ; если же брать за основу вторые соотношения, то перед нами оказываются простые параллели аористных и имперфектных форм. В результате утраты точной соотнесенности при производстве имперфектов данную интеграцию глаголов можно рассматривать как промежуточное звено между параллельными отношениями и видовой корреляцией.

Обращаясь к изучению последних взаимосвязей, важно констатировать наличие видовых пар среди простых претеритальных форм:

Аорист (перф.) : Имперфект (имперф.):

умертви (1: 13, 413) умерmв#ху (2: 53); притече (1: 13, 413) течаху (2: 37); возлеже (1: 13, 414) лежаху (2: 58); прельсти (1: 12, 346) льст#ше (2: 59); призва (1: 12, 348); зваху (1: 13, 424); полежа (1: 13, 424); лежаше (2: 37); потрясе (1: 13, 424) трясаше (1: 13, 425; научиша (2: 61); учаше (2: 58); умысли мысляше (1: 13, 421); створиша (1: 13, 410) творяху (1: 13, 411); помолис# (2: 43); моляхус# (1: 12, 349); моляшеся (1: 13, 18); повелh (2: 45) велhше (2: 95).

Аорист (перф.) : Аорист (имперф.):

глаголаша (1:. 12, 350) - возглагола (2: 54).

Имперфект (перф.) : Аорист (имперф.)

повhдаху (1: 13, 421; 2: 48, 54) - вhдаша (2: 47).

Как можно заметить, видовые пары состоят, главным образом, из аористов и имперфектов, которые, тяготея к одной из глагольных основ (аорист в этом случае имеет тенденцию к образованию от перфективных основ, а имперфект – от имперфективных), начинают втягиваться в видовое противопоставление. Впоследствии это приведет к закреплению за аористом перфективной основы, а за имперфектом – имперфективной основы. Однако, исходя из материала изучаемых памятников, можно предположить, что эта ориентация еще не получила своего полного развития.

Показателен тот факт, что среди перфектных и плюсквамперфектных форм не обнаружено параллельных образований. Можно выделить лишь группу глаголов, образованных либо только от перфективной основы, либо только от имперфективной основы. Перфект: соодhял еси (1:. 12, 342); изринул (1: 12, 345); еси окрал (1: 12, 346); въпросилъ (2: 36); держал еси (1: 13, 425); извhщал еси (2:55) и некоторые другие.

Плюсквамперфект: окружила бh (1: 12, 357); дунулъ бh (1: 13, 414); въцарилъс# бh (2: 51); устроилъ бh (2: 65); видhл бh (1: 13, 417); лежало бh (1: 13, 423).

Нужно заметить, что претеритальных образований от перфективной основы гораздо больше, чем от имперфективной, что предопределяется в какой-то степени контекстуально: повествование, свойственное произведениям святого проповедника, само по себе предполагает передачу действий, совершенных к началу рассказа, отсюда и предпочтение перфективных основ.

Тяготение одних времен к перфективным основам, а других – к имперфективным, показывает, насколько тесно взаимосвязаны категория глагольного вида и грамматическая категория времени, что проявляется прежде всего во взаимообусловленности видовой и временной семантики. Так, формы имперфекта в силу своего темпорального значения (обозначение процесса протекания действия) чаще образуются от имперфективных основ (у Кирилла Туровского на 135 форм имперфекта фиксируется 130 форм несовершенного вида); формы аориста, перфекта и плюсквамперфекта, имея в своей семантике общую интегральную сему завершенности глагольного действия, независимо от других семантических компонентов, напротив, производятся от перфективных основ (из 824 форм аориста 685 имеют производящую основу совершенного вида и лишь 139 – несовершенного; соответственно, перфект – 84 формы совершенного, 18 – несовершенного вида; плюсквамперфект – 5 форм совершенного, 2 – несовершенного вида).

Что касается презентных образований, то интерес представляет в данном случае анализ соотношения форм настоящего-будущего времени с той или иной видовой основой. Как известно, в древнерусском языке еще не установилось окончательное разграничение между формами настоящего и будущего простого и их соотношение с определенным аспектуальным планом, что подтверждается образованием указанных глагольных форм и от имперфективных, и от перфективных основ.

Признавая возможность передачи одною формою глагола значений презенса и футурума независимо от категории вида, мы опираемся на мнение таких ученых, как П.С.Кузнецов (6: 127); А.А.Потебня (11: 146); Т.И.Прокопова (12: 39). В частности, А.А.Потебня пишет, что «настоящая форма глагола, несовершенная в современном языке, в старинном могла иметь не только значение настоящего, но и будущего времени» (11: 146), и далее: «явления эти объясняются таким состоянием языка, при котором различие глаголов совершенных и несовершенных или еще не появлялось, или хотя уже и началось, но не коснулось еще всей массы глаголов...» (11: 158).

И действительно, у Кирилла Туровского отмечаются формы настоящего-будущего времени от любой видовой основы.

Употребление форм настоящего-будущего времени от имперфективных основ в значении настоящего:

сам бо прозоривым противится, смиреным же даеть благодать (1: 12, 341); Моисий же пол вод под твердию сказуеть, а Давыд превыше небес воду повhдуеть (1: 12, 341); все бо вhрующему даеться (1: 12, 344); и никто же нас тако свhсть, яко же Бог всhх нас свhсть (1: 12, 345); Се же всем сам творець дhйствуеть (Ер, 1: 346); Оле чюдо, мои друзи, видите, како худое се и потаеное житие честьнhе нашея державы веселится и свhтлgе внhшних внутрьняя сияють! (1: 12, 348); Нощь же есть свhта сего мятежь, в нем же акы в тмh мятутся друг чрес друга в погибель сами порhваемь (1: 12, 349) и т.д.

Употребление форм настоящего-будущего времени, образованных от перфективных основ и имеющих футуральное значение:

Того ради молю вы, потщится прилhжно почитати святыя книгы (1: 12, 340); Кого, рече, оставлю стража моему винограду (1: 12, 341); слhпець же аще поидеть, то заблудив в пропастех убьется (1: 12, 341); Иерhи твои, Господи, облекуться в

правду и прочая (1: 12, 342); Вhра бо твоя, рече, спасеть ти (1:, 12, 344); И тогда увидить всяко око, и всяк язык поклониться (1: 12, 346); и др.

Употребление презентных форм от имперфективных основ в значении будущего времени:

Да еще кто от враг моих въсхощеть окрасти мои виноград, то хромець убо видить, слhпець же чюеть (1: 12, 341); Возми убо кошь и всяди на мя. И азъ тя ношю, ты же показай ми путь (1:, 12, 343); Послhдок же слова подробну речемь (1: 12, 348); и небесныя отверзеть двери, и огненьное отложить оружье, и в горний ведеть в иерусалимь, и десницею вhнчаеть, и трапезу представить, и чашу веселиа и радости подасть (1: 12, 354); Вкусим, братие, животнаго брашна и друг друга цhлуим (1: 13, 413); Аще не вложю руки моея в ребра его и в язву гвоздиньную перста моего, не иму вhры; Землю ли тя благоцвhтущую нареку? Апостоломь ли тя именую (1: 13, 425) и др.

Употребление форм настоящего-будущего от перфективных основ в значении настоящего времени:

. . . подобен есть мужу домовиту, иже износит от скровищь своих ветхая и новая; аще ли тщеславиемь сказаеть болшим угажая, а многи меншая презрить, буестью крыя господню мнасу (1: 12, 340); Нъ фарисhи льстяще народы хулять чюдотворца, жьрци изгонять от съборища помилованого богомь, архирhи прhтять презрhвшему (1: 15, 337); Вhруй Бес подвига никто же вhнчаеться, никто же бо спя побhдить, ни лhнийся спасти можеть (1: 12, 353) и другие.

Итак, в текстах Кирилла Туровского встречаются а) формы настоящего-будущего времени, образованные от имперфективных основ и имеющих значение настоящего времени; б) формы настоящего-будущего времени, образованные от перфективных основ и имеющих футуральное значение; в) формы настоящего-будущего времени, образованные от имперфективных основ и имеющих значение будущего времени; г) формы настоящего-будущего времени, образованные от перфективных основ и имеющие значение настоящего времени.

В первых двух случаях использование настоящего-будущего ничем не отличается от современного употребления презентных и футуральных форм, выражая либо значение «неквалифицированного настоящего» (4: 31), либо значение будущего абсолютного. Несколько иную картину представляют образования настоящего-будущего времени от перфективных основ в значении настоящего времени и от имперфективных основ в значении будущего времени.

Нужно заметить, что на такое употребление глагольных форм может указывать их использование в предложениях, характеризующихся причинно-следственными связями, в предложениях, имеющих в своем составе однородные сказуемые от разных видовых основ, и в реальных условных конструкциях, в которых условие и следование локализуются в сфере будущего времени. Последний аспект, главным образом, относится к употреблению настоящего в футуральном значении.

Отмеченные особенности позволяют сделать вывод не только об отсутствии дифференциации в грамматическом плане форм настоящего-будущего времени, но и о наличии в древнерусском языке еще недостаточно развитой и неупорядоченной системы средств выражения видовых различий.

То, что процесс отбора грамматических средств выражения видов в изучаемый нами период не был еще завершен, подтверждают и данные таких исследователей, как И.К.Бунина (5: 34), П.С.Кузнецов (7: 185). Таким образом, тексты Кирилла Туровского отражают в данном случае общие тенденции в развитии видовой противопоставленности глагольных форм и во влиянии видовых различий на формообразовательный процесс в глагольных формах времени.

 

Литература

1. Еремин И.П. Литературное наследие Кирилла Туровского // ТОДРЛ. – Т. 12. – М.Л.: АН СССР, 1956. – С. 340 – 362; Т. 13. – М.Л.; АН СССР, 1957. – 409 – 426 с.; Т. 15. - М.Л.: АН СССР, 1958. – С. 331 – 349.

2. Рукописи графа Уварова А.С. – Т. 2. – СПб.: Императорск. Акдемия наук, 1858. – 160 с.

3. Бирнбаум Х. Праславянский язык : достижения и проблемы в его реконструкции. – М.: Прогресс, 1987. – 511 с.

4. Бондарко А.В. Темпоральность // Темпоральность. Модальность. – под ред.А.В.Бондарко. – Л.: «Наука», 1990. – С. 3 – 59.

5. Бунина И.К. Система времен старославянского глагола.

6. Кузнецов П.С. Очерки по морфологии праславянского языка. – М.: АН СССР, 1961. – 147 с.

7. Кузнецов П.С. Очерки исторической морфологии русского языка. – М.: АН СССР, 1959. – 273 с.

8. Лопушанская С.П. Основные тенденции эволюции простых претеритов в древнерусском книжном языке. – Казань.: КГУ, 1975. – 342 с.

9. Маслов Ю.С. Вопросы глагольного вида в современном зарубежном языкознании // Вопросы глагольного вида. – М.: Ин. лит., 1962. – С. 7 – 35.

10. Мейе А. Введение в сравнительное изучение индо-европейских языков. – М.: УРСС, 2000. – 510 с.

11. Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. – Т.4. – М.: Просвещение, 1977. – 405 с.